Мир в бесподобных фильмах Юрия Норштейна существует не по законам реальности – пусть даже сказочно трансформированной – он подчиняется лишь причудливому ходу мысли, ассоциаций. Это мир мечтаний Цапли и Журавля, страна приснившегося Ёжику тумана или область воспоминаний, как в «Сказке сказок», соединившей в своём построении несколько отличающихся по изобразительному стилю пластов. Один из них – война. Старый дом, слетающая с составленных вместе столов белая скатерть, кружащиеся в прощальном танце пары, уходящие к гибели солдаты и – фонарь, как тревожный символ времени и одновременно некий ориентир в сложной пространственно-временной структуре фильма.
Другой пласт фильма изобразительной манерой напоминает поздние рисунки Пабло Пикассо. Это сознательное цитирование намекает на некую «эстетическую истину», «художественный абсолют». Это – мир мечты, творчества, счастья. Хотя жизнь рыбака и его жены, видимо, отнюдь нелегка, но есть в этих эпизодах удивительная прозрачность и юмор. Прохожий поэт, забредший в этот замкнутый мир, кажется древнекитайским мастером, сумевшим войти в свою собственную картину и исчезнуть в ней, раствориться в сочинённом им мире.
Разные смысловые уровни сосуществуют в фильме, почти не соприкасаясь друг с другом, и только странное существо, названное авторами Волчком, может за распахнутой задней дверью заброшенного дома увидеть мир Вечности и войти в него. Все попытки как-то определить сущность главного героя фильма – Волчка – назвать его Домовым или как-нибудь иначе объяснить его природу обедняют прелестный, тёплый образ, созданный Норштейном. Он сумел оживить персонажа колыбельной «Придёт серенький волчок». Кстати, именно так назывался фильм поначалу. Он родственен другим любимым героям Норштейна – Зайцу, Цапле и Журавлю, Ёжику. Нет-нет, да и мелькнёт какой-нибудь общий пластический мотив, например, та же, что у Зайца, чуть смещённая набок головка, придающая всей фигуре неуверенность, растерянность, беззащитность.
Главные герои Норштейна – это вариации одного и того же образа: маленькие, грустные, беспомощные, они вечно подвергаются какой-то ужасной, хотя часто мнимой, но от этого не менее грозной опасности, ни избежать, ни победить которую они не в силах из-за предельной неприспособленности к реальному миру. Для них счастье возможно только в мире грёз. И герои Норштейна всегда находят возможность ухода в иной мир – фантазии, сна, памяти, мечты. Только в воображении обретают согласие Цапля и Журавль, только в воспоминаниях находит Волчок утешение и защиту от пугающего, не принимающего его мира современности. И что такое волшебное путешествие Ёжика в тумане, как не метаморфозы сна?
Всё это ипостаси одного и того же пронзительно любимого авторами образа. Он словно оборачивается к нам разными ликами – как булгаковский Бегемот – то шутливым, то лирическим, то драматическим, почти трагическим. У этих персонажей одна душа, они словно перерождаются друг в друга. Они, конечно, очеловечены, это неотъемлемое качество всех мультипликационных зверьков. Но здесь очеловеченность особого рода. Обычно рисованным или кукольным зверушкам придаются человеческие черты характера и свойства, ассоциирующиеся у нас с тем или иным животным: лиса хитра, медведь силён и справедлив, заяц труслив, волк зол. Но у норштейновских персонажей нет этих обязательных стандартных черт. Заяц вовсе не труслив, и Волчок не обладает чертами, приписываемыми народной традицией его реальным собратьям. Путешествие Ёжика в принципе мог бы совершить и Заяц, и Волчок, они в равной мере наделены мечтательностью и поэтической способностью материализовать мир своей фантазии. Очеловеченность норштейновских персонажей в том, что автор вложил в них свою душу, и потому они больше похожи друг на друга, нежели на реальных или даже рисованных журавлей, волков, ежей и зайцев.
«Сказка сказок» (СССР, 1979). Режиссёр Юрий Норштейн, художник-постановщик Франческа Ярбусова.
Моя синематека 