Сергей Алимов многие годы создавал свои образные миры за пределами мультипликации. Тем не менее его прекрасные графические работы остаются именно эскизами к фильмам, даже если и не были реализованы на экране. Хотя Сергей Алимов выступает и как блестящий мастер книжной иллюстрации, всё же перед нами именно мультипликация в её «свёрнутом», сконцентрированном виде. В его эскизах заложено движение, и, зная его прежние фильмы, войдя в мир его образов, можно представить себе, каким мог бы стать его вариант «Истории одного города«.
Насколько пророчески звучат сегодня произведения М.Е.Салтыкова-Щедрина, традиционно относимые школьными учебниками по разряду «сатиры на царскую действительность», и в особенности повесть «История одного города», показала её осовремененная экранизация режиссером Сергеем Овчаровым. Фильм «Оно» поражает тем, насколько гротескные щедринские образы «ложатся» на нашу реальную, но, по сути, не менее феерическую, чем у города Глупова, историю.
Сергей Алимов разрабатывал эту тему много лет. Не прибегая к внешнему приближению образов Салтыкова-Щедрина к современности, Сергей Алимов в цикле своих блестящих иллюстраций к «Истории одного города» находит пластические средства выражения того общерусского существа этой повести, которое не устарело со временем. Художник не стремится к прямым подобиям советских вождей глуповским градоначальникам: не придает «Органчику» черты Брежнева, не снабжает Фердыщенку сталинской трубкой. Его персонажи скрупулезно одеты по моде того времени, но их связь с нашей жизнью не становится от этого слабее.
«История прекратила течение свое,» — эта цепеняще-трагическая фраза, завершающая летопись города Глупова, является ключевой для понимания трактовки Сергеем Алимовым вымороченного щедринского мира, в котором вывернуты наизнанку все человеческие ценности, не осталось ни одного устойчивого ориентира, даже земля и небо поменялись местами: над глуповцами разверзлась бездна апокалиптически чёрного неба. Чудовищное, страшное «оно», которое даже не может быть выражено в словах, настолько ужасен и непостижим для человеческого разума его смысл, «близилось, и по мере того, как близилось, время останавливало бег свой».
Ощущение остановившегося времени присуще не только эскизам Сергея Алимова по произведениям М.Салтыкова-Щедрина, но и гоголевской серии работ художника. Емкой метафорой кончившегося, умершего времени стали мягкие, оплывшие часы в подводном мире «Премудрого пескаря» (реализованного фильма Сергея Алимова, 1979, режиссер Валентин Караваев). Время покинуло этот жуткий, уже потусторонний мир, ушло из часов, и без него они поникли, потеряли всякий смысл, а значит, и форму. Этот страшный образ умершего времени, без которого безумие мира оказывается бесконечным, выход – невозможным, отсылает сознание к «Мягким часам» Сальватора Дали, становясь ещё более угрожающим, как повторяющийся мотив кошмарного сна.
Ужас мира, изображенного Сергеем Алимовым, в том, что его персонажи продолжают существовать в мире без времени, а, следовательно, и без надежды на спасение. Собственно – это мир уже наступившего конца и герои застыли, не подозревая об этом, продолжая свои занятия. Сегодня, пожалуй, больше, чем когда были созданы эти эскизы, их атмосфера для нас особенно ужасна, потому что она слишком похожа на достаточно подробно обрисованную учёными картину ядерной «зимы», которая постепенно слилась в нашем сознании с Откровениями Иоанна Богослова. Если сейчас конец времени действительно близок, то его последствия будут, очевидно, выглядеть именно так.
Впечатление замершего времени передано художником и в бездонно чёрном небе над залитой каким-то потусторонним слепящим светом землей. В эскизах невозможно определить время дня: судя по чёрному небу – глубокая ночь; судя по длинным теням, затягивающим персонажей за край горизонта, – поздний вечер или раннее утро; судя по ярко освещенным зданиям и мостовым – солнечный полдень. Это – мир-перевёртыш, в котором бездна оказывается над головой, и герои могут каждое мгновение сорваться в неё с переставшей притягивать их поверхности земли. Щедринские персонажи в эскизах Сергея Алимова не стоят на земле, как, скажем, устойчиво упирается в неё огромной лапищей сверхземной Василий Тёркин в одной из ранних работ художника, – они зависли в бесконечной невесомости, едва касаясь мостовых крошечными ножками-иголочками. Вместе со временем исчезла и присущая реальности тяжесть, и им легко взлететь, «упасть вверх», навсегда скрывшись в разверзшемся мраке неба, которое перестало быть твердью и обрушилось на землю своей неизмеримой пустотой. Поэтому и парит маркиз де Санглот, который, по свидетельству глуповского летописца, «летал по воздуху в городском саду, и чуть было ни улетел совсем, как зацепился фалдами за шпиц, и оттуду с превеликим трудом снят». Подчёркнуто гротескная деталь, которая не находит далее в тексте повести каких бы то ни было пояснений или расшифровок и даже в примечаниях издателя отмечена, как «очевидная ошибка», (но появилась у Щедрина, как и все его фантасмагорические персонажи и события, конечно же, не случайно) – становится у Сергея Алимова одним из важнейших мотивов выстроенного им апокалиптического мира. Некоторые персонажи «Истории одного города» в его воплощении уже оторвались от поверхности земли, задрав кверху немыслимо тоненькие ручки и ножки, напоминающие больше сяжки мотыльков, нежели человеческие конечности, – эдакие наколотые на булавку насекомые. Даже особнякам и церквям уже трудно противостоять дьявольской силе, влекущей людей и их создания в непроглядную бездну неба: в эскизе «Угрюм-Бурчеев» крыши домов и навершия колоколен уже отрываются от своих оснований и устремляются в ничто – в этом мире по ту сторону завершившейся истории они оказываются не устойчивее людей-мотыльков.
«Взвешенное» состояние более или менее естественно для жителей подводного мира «Премудрого пескаря». Но Сергей Алимов лишь незначительными намеками – кое-где словно нечаянно оставленными водорослями и ракушками – обозначает место действия этой сказки. В остальном – перед нами тот же зловещий мир под чёрным небом и неизвестно откуда льющимся загробным светом, что и в эскизах к «Истории одного города» и повестям Николая Гоголя. «Полёт» людей-рыб и здесь воспринимается не как органичное для окуней и плотвы плавание, а как всё то же гибельное «падение вверх».
В этом мире-вывертыше особую роль начинает играть тень – привычный земной спутник человека. Само существование теней в потустороннем мире под зияюще-чёрным небом кажется жутковато необъяснимым, как и развевающиеся полы сюртука майора Ковалева (в эскизе «Встреча» из серии «Нос») на фоне неколебимо вертикальных, своими прямыми углами отрицающих самую мысль о возможности хоть легкого дуновения воздуха петербургских безжалостных зданий. Тени здесь превратились в некие самостоятельные существа, связанные, конечно, с теми, кто их отбрасывает, но совсем не так, как мы привыкли в реальном мире.
Человек перестает быть хозяином собственной тени, которая отделяется от него, изворачивается, кривляется, дразнит, издевается. Причём, самостоятельность теней в эскизах Сергея Алимова пострашнее, чем в андерсеновской сказке. Тень изысканного франта оборачивается бесформенной амебой (эскиз «На мосту» из серии «Портрет»). Злобно хохочущие лица-носы втаптывают майора Ковалёва в его собственную тень, превращая в ничто – в угловатое чернильное пятнышко на мостовой (эскиз «У Казанского собора» из серии «Нос»). А то, что майор Ковалев не отбрасывает тени в эскизе «Встреча», неопровержимо свидетельствует: его тень сбежала от него и материализовалась в обличье столь неожиданно встреченного им Носа.
Эту же тему мы находим и в серии эскизов художника по произведениям М.Е.Салтыкова-Щедрина. Тень Иудушки Головлева больше него самого. Она распластывается по стене, стремясь захватить в свою черноту все вокруг, все заволочь своим мраком. (Эскиз «Вымороченный» из серии «Господа Головлевы»). Она еще повторяет облик своего хозяина, но уже обрела самостоятельную волю: мы почти ощущаем, как она растёт на наших глазах. А тени зависших на манер мотыльков персонажей «Истории одного города» уже отделились от них и стали похожи на тоненькую линию – прочерк. Ветер подует сильнее, и останутся в воздухе люди-комарики, которым нет возвращения на землю: «Вот вышла из мрака одна тень, хлопнула: раз-раз! – и исчезла неведомо куда…»
Ощущение близости конца человечества характерно для философского сознания ХХ века. Щедрин одним из первых в русской литературе почувствовал и передал его в современном, и оттого особенно ужасающем нас виде. Сегодня нарисованная им картина конца русской истории не видится нам такой уж фантастичной, а, напротив, поражает почти буквальными пророчествами. Некоторые его фразы заставляют вздрагивать современного читателя, настолько точно они характеризуют нашу реальность. Описанная им череда бездарных градоначальников уже пронеслась над Россией, и так же, как глуповцы, мы спрашиваем себя: «Что делали эти люди, о чём они думали, какие задачи преследовали – вот этого-то именно и нельзя было определить ни под каким видом». И нам порой кажется, что «весь этот ряд – не что иное, как сонное мечтание, в котором мелькают образы без лиц, в котором звенят какие-то смутные крики, похожие на отдалённое галдение захмелевшей толпы…»
Все уже были у нас: и те, что «спалили тридцать три деревни и, с помощью сих мер, взыскали недоимок два рубля с полтиною», и те, что умерли «от натуги, усиливаясь постичь некоторый сенатский указ», и те, что «оказались с фаршированной головой, в чем и уличены». Но при всех своих ощутимых отличиях, все они – как повелось от самого главного вождя – «дни и ночи все выдумывали, что бы такое выстроить, чтобы оно вдруг, по выстройке, грохнулось, и наполнило вселенную пылью и мусором». Из всех градоначальничьих начинаний именно это всегда оказывалось наиболее удачным, и если мы не видим сегодня над собой чёрного от «пыли и мусора» неба, то лишь потому, что суть вещей ещё не стала в нашей жизни столь же явной, как в эскизах Сергея Алимова.
Мрачно шаржированной квинтэссенцией всех наиболее идиотических черт наших правителей является у Щедрина Угрюм-Бурчеев. Его портрет у Сергея Алимова в мельчайших подробностях совпадает с длинным описанием не только внешности, но самой сути этого государственного мужа. На его лице – «нарочитое упразднение естества» и «отверженное и вполне успокоившееся в самом себе идиотство» воплощены настолько абсолютно и буквально, что трудно уже представить себе другим этого «бесславного идиота, который с топором в руке, пришел неведомо отколь и с неисповедимой наглостью изрёк смертный приговор прошедшему, настоящему и будущему». Ураган, поднятый им, за его спиной «сметает с лица земли всё, что не успело посторониться с дороги». Это – пустыня, представляющая «в его глазах именно ту обстановку, которая изображает собой идеал человеческого общежития». Не забыт художником даже «сочинённый Бородавкиным «Устав о неуклонном сечении», который Угрюм-Бурчеев держит в правой руке, и намекающие на содержание этого сочинения розги. Буквально каждая фраза посвященной его правлению главы так или иначе отражена в этом предельно лаконичном эскизе.
Порядок, который решил водворить в Глупове-Неприклонске Угрюм-Бурчеев, предваряет черты многих антиутопий, потрясших сознание читателей ХХ века, и, пожалуй, впервые в русской литературе мрачное будущее нарисовано Щедриным с такой наглядностью и потрясающими своей пророческой точностью подробностями. «В этом фантастическом мире нет ни страстей, ни увлечений, ни привязанностей. Все живут каждую минуту вместе, и всякий чувствует себя одиноким. Жизнь ни на мгновение не отвлекается от исполнения бесчисленного множества дурацких обязанностей, из которых каждая рассчитана заранее и над каждым человеком тяготеет как рок. Женщины имеют право рожать детей только зимой, потому что нарушение этого правила может воспрепятствовать успешному ходу летних работ. Союзы между молодыми людьми устраиваются не иначе, как сообразно росту и телосложению, так как это удовлетворяет требованиям правильного и красивого фронта».
Буквальное воплощение этих чудовищных идей в эскизе нет, но «чистый, без колебаний взгляд» Угрюм-Бурчеева не позволяет усомниться: он осуществит задуманное, как уже разрушил руками глуповцев их собственные жилища, причем, они сами так старались угодить новому градоначальнику, что «пыль густым облаком нависла над городом и затемнила солнечный свет» – тьма, воцарившаяся над сметённым с лица земли Глуповым, теперь уже абсолютна, непроглядна – в отличие от остальных эскизов серии, где ещё теплится слабый просвет в наступающем мраке.
Человек в этом вымороченном мире теряет присущие ему внешние черты. Сергей Алимов сближает своих персонажей с наиболее отталкивающими для традиционных представлений существами: растопырившими лапки насекомыми, оскалившими пасти хищными рыбами. Так, в «Премудром пескаре» художник создал потрясающий гибрид человека с разнообразными подводными обитателями, сохранив максимальное количество рыбьих черт и в то же время предельно очеловечив своих персонажей. Шествуют чиновники разных рангов, дамы, мелкие франтики проплывают стайкой, как и полагается мелкой рыбешке; солидный чин с не менее солидным пузом медленно рассекает надутой грудью воду с соответственным выражением вполне рыбьей физиономии – кажется, похожи на людей, но вот какая-нибудь титулованная щука, на мгновения выскользнув из всякого внешнего сходства с разумными, возьмёт, да и слопает зазевавшегося штатского пескарика, причем не фигурально, а вполне буквально – проглотит на глазах у ничуть не изумившихся, только заметно струхнувших чиновников.
Порой персонажи Сергея Алимова настолько устрашающи, что невольно задаешься вопросом: а гуманно ли такое изображение человека, пусть даже и в гротескном произведении? Ведь нас заставляют содрогнуться не сами по себе рыбы и насекомые, а придание человеку наиболее неприятных и пугающих черт, присущих этим тварям. Но россияне-глуповцы достойны не только идиотов-градоначальников, но и самого безжалостного изображения их самих, породивших и воцаривших над собой болванов-правителей, которые «и солдатов у нас наделают, и острог, какой следоват, выстроют». Сергей Алимов безжалостен не к человеку вообще, а к тем чертам глуповцев в нас самих, которые – если не будут каким-нибудь чудом побеждены, – то непременно приведут к страшному светопреставлению, что уже наступило в эскизах художника.
Как горько знаком нам этот глуповский «бунт на коленях»: «Знали они, что бунтуют, но не стоять на коленях не могли». Корни добровольного рабства, делающего из нас чудовищ и порождающего мрак вокруг нас, лежат настолько глубоко в русской душе, что каждый новый глуповский или любой другой тиран, начинающий «сегодня одно здание на «песце» строить, чтобы завтра, когда оно рухнет, зачинать новое здание на том же «песце» воздвигать», или берущийся «расточить и уничтожить глуповцев всех до единого», чтобы назавтра они опять каким-то таинственным образом появились, – неизменно находит среди нас услужливых и расторопных исполнителей. Сергей Алимов обращается к исследованию этой темы в произведении, смысл которого начинает приоткрываться только теперь, а окончательно станет нам внятным, быть может, ещё не скоро, но в котором первопричины многих чудовищных и кровавых трагедий нашего народа выражены в такой безжалостной и лишь по видимости абсурдной форме.
Моя синематека 